— Да что вы, Илья Никитич, — развел руками названный Бешенным чудак, — какие подарки? У нас патроны закончились еще часа два назад. Обстреливали этих гадов пока все запасы не истратили.

— Обстреливали? — скептически сожмурив правый глаз, переспросил Стахов. — Зачем? На «Монстра» вашего кидались небось?

— Все вы Илья Никитич, не верите. Все считаете, что мы за ваш счет отдуться хотим. Думаете, мне в радость пускать эту гадость в шлюз? Да была б возможность, я своими руками их передушил бы всех. Они же, гниды, нам прохода не дают. Вон с Почтовой площади еле ноги унесли. И то, твари, со всех сторон обкладывают! Так хитрят, сучары!

— Ладно, ладно, своими руками он… — отмахнулся Стахов и вытащил из кармана еще одну аккуратно склеенную самокрутку. — Ты лучше скажи, что на Почтовой делал-то, вас ведь вроде как на тот берег отправляли.

С другой стороны машины открылась пассажирская дверь и над кабиной показалась крупная лысая башка. Лицо у этого типа было отнюдь не таким открытым и дружелюбным как у Бешеного, а черные, дерзкие, хитро прищуренные глаза свидетельствовали о том, что личность он неординарная, опасная, нетерпящая развязности и задушевных бесед, а также до оскомины не привыкшая отчитываться перед вояками. На его голове не было «ирокеза», как у напарника, но и быть ему там, даже при всем желании, негде — шов на шве, шрам на шраме, будто кожу на череп сшили из неровных лоскутов ткани телесного цвета. А жилистая шея и мощная трапеция, выглядывающая из-под расстегнутого защитного костюма, красноречиво намекали на то, что обращаться с этой одиозной личностью рекомендуется очень деликатно, не повышать тона и не задавать лишних вопросов, дабы не потревожить его внутреннее равновесие.

Впрочем, это все показуха для обычной солдатни, на Стахова же, не привыкшего лебезить ни перед кем, эти понты уже не распространялись.

Его звали Тюремщик.

Никто и не помнил уже, как он, безотцовщина, не потомок ни олигарха, ни политика, ни, на худой конец, звезды эстрады, оказался в Укрытии.